Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз
Твердит одно и то же!
То Софьи Павловны на свете нет пригоже,
То Софья Павловна больна.
Скажи, тебе понравилась она?
Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?
И таким образом идет изо дня в день с той самой минуты, когда человек освободился от ига фатализма и открыто заявил о своем праве проникать в заветнейшие тайники природы. Всякий день непредвидимый недуг настигает сотни и тысячи людей, и всякий день"благополучный человек"продолжает
твердить одну и ту же пословицу:"Перемелется — мука будет". Он твердит ее даже на крайнем Западе, среди ужасов динамитного отмщения, все глубже и шире раздвигающего свои пределы.
Неточные совпадения
Не знаю. А меня так разбирает дрожь,
И при
одной я мысли трушу,
Что Павел Афанасьич раз
Когда-нибудь поймает нас,
Разгонит, проклянёт!.. Да что? открыть ли душу?
Я в Софье Павловне не вижу ничего
Завидного. Дай бог ей век прожить богато,
Любила Чацкого когда-то,
Меня разлюбит, как его.
Мой ангельчик, желал бы вполовину
К ней
то же чувствовать, что чувствую к тебе;
Да нет, как ни
твержу себе,
Готовлюсь нежным быть, а свижусь —
и простыну.
Рев
и бешеные раскаты валов не нежат слабого слуха: они всё
твердят свою, от начала мира
одну и ту же песнь мрачного
и неразгаданного содержания;
и все слышится в ней
один и тот же стон,
одни и те же жалобы будто обреченного на муку чудовища, да чьи-то пронзительные, зловещие голоса. Птицы не щебечут вокруг; только безмолвные чайки, как осужденные, уныло носятся у прибрежья
и кружатся над водой.
Долго еще находился Гриша в этом положении религиозного восторга
и импровизировал молитвы.
То твердил он несколько раз сряду: «Господи помилуй», но каждый раз с новой силой
и выражением;
то говорил он: «Прости мя, господи, научи мя, что творить… научи мя, что творити, господи!» — с таким выражением, как будто ожидал сейчас
же ответа на свои слова;
то слышны были
одни жалобные рыдания… Он приподнялся на колени, сложил руки на груди
и замолк.
— Господи, помилуй! прости, помоги! —
твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие на уста ему слова.
И он, неверующий человек, повторял эти слова не
одними устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но
та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько не мешают ему обращаться к Богу. Всё это теперь, как прах, слетело с его души. К кому
же ему было обращаться, как не к
Тому, в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу
и свою любовь?
«Зачем дикое
и грандиозное? Море, например. Оно наводит только грусть на человека, глядя на него, хочется плакать. Рев
и бешеные раскаты валов не нежат слабого слуха, они все
твердят свою, от начала мира,
одну и ту же песнь мрачного
и неразгаданного содержания».
— Все, решительно все, — отвечал Алеша, —
и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре дня
тому назад я решил так: удалиться от вас
и кончить все самому. Если б я был с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас
и никогда бы не решился.
Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был
твердить себе, что надо кончить
и что я долженкончить, я собрался с духом
и — кончил! Я положил воротиться к вам с решением
и воротился с решением!
— А ты бы вспомнил, что с лишком двадцать лет ты эту фразу
твердишь и все в
одной и той же редакции! — возразил я не без горечи.
Подходя все ближе
и ближе к неприятельским траншеям, Милица наклонялась все чаще над распростертыми на земле фигурами. Пробитые штыками тела, оторванные руки
и ноги, разорванные на части снарядами, — все это заставляло содрогаться на каждом шагу Милицу. A мысль в разгоряченной от лихорадочного жара голове
твердила монотонно, выстукивая каким-то назойливым молотом все
одно и то же...